С Рудольфом Хачатряном, – не с художником, естественно, а с человеком, персоной, – я впервые встретился в Лондоне, на художественной выставке. Увы, не его. Впрочем, почему увы? Такую скромную по объему экспозицию он мог здесь иметь и не одну. Но от предложений на этот счет он упрямо отказывался. Для настоящей же большой, всеобъемлющей выставки лондонцы, по философскому замечанию художника, еще не созрели. И не поймешь – всерьез он говорит или шутит. Тут – одна из неизбежных загадок Рудольфа Хачатряна. И скромность его – паче гордости. Его не смущает парадокс, дома – под домом он понимает и Ереван и Москву – его называют великим художником, в Лондоне его имя пока мало кому известно за пределами армянской и российской колоний. Он живет и творит словно впереди его 100-летие. И это действительно так, если иметь в виду его творчество.
Мне всегда казалось, что множество религий на Земле не опровержение, а, наоборот, подтверждение несомненного факта существования силы, которая превыше всего. Религия же – это гипотеза народов и этносов относительно этой высшей силы. Собственно, вся история духовной и материальной культуры человечества – всего лишь производная от неодолимой потребности разгадать тайну. В моем представлении, такова же природа искусства Хачатряна. Только предмет и направление его поиска – человек и человечество, что в конечном счете все равно приводит его к тем трансцендентальным загадкам бытия. Широта диапазона – от авангардизма 60-х к утонченному реализму одухотворенной фигуративности и снова – в царство абстракции; смена манер и периодов – не поиск своего стиля, – он с ним родился, – а лишь витки той спирали, по которой он взбирается к вершинам чувственного познания мира и самопознания.
Когда я был у него в доме, буквально оккупированном рамами, обтянутыми полотном, – только за три неполных лондонских года им создано около 300 работ, – у меня было ощущение, что тайна разгадана и разгадка затаилась в этом сонме полотен. Но я не мог в этом воочию убедиться, потому что повернуть лицом к посетителям одновременно можно было только несколько картин. Теперь, с открытием выставки в Москве, которую мастер так ожидал, появилась возможность увидеть все или почти все сразу.
Я предвкушаю эффект и завидую его соучастникам и очевидцам.
Борис Панкин
АРХИВНАЯ ПРЕАМБУЛА (не часть авторского текста)
Этот файл — выверенная расшифровка машинописи Б. Д. Панкина (2 листа из семейного архива). Заголовок и текст соответствуют авторскому оригиналу.
В каталоге «Метаморфозы» (ЦДХ Москва, 1993, стр. 8 / Cat-196) текст опубликован В РЕДАКТОРСКОЙ ВЕРСИИ: переименован «Приветственное слово Чрезвычайного и Полномочного посла России в Великобритании», сокращён примерно вдвое, изменены отдельные обороты. Сохранены обе версии.
OCR-правка в этом файле: «авангардизма 30-х» → «60-х» (по сверке с машинописью и каталогом). См. RKh-Txt-Sv-0002 в реестре сверки.
——————————————————————————————
Boris Pankin on Rudolf Khachatryan
I first met Rudolf Khachatryan—not the artist, naturally, but the man, the person—in London, at an art exhibition. Alas, it was not his own. Though why alas? He could have had more than one modest exhibition of that kind there. But he stubbornly refused such offers. As for a truly large, comprehensive exhibition, the artist, with characteristic philosophical irony, believed that Londoners were not yet ready for it. And one could never quite tell whether he was speaking seriously or joking. That, too, is one of the inevitable mysteries of Rudolf Khachatryan. His modesty is greater than pride.
He is not troubled by paradox. At home—and by home he means both Yerevan and Moscow—he is called a great artist; in London, his name is still known to relatively few outside the Armenian and Russian communities. He lives and creates as though his centenary still lies ahead of him. And this is indeed true, if one has his work in mind.
It has always seemed to me that the multitude of religions on Earth does not refute, but rather confirms, the undeniable fact that there exists a force above all else. Religion, in this sense, is the hypothesis of peoples and ethnic communities concerning that higher power. In fact, the entire history of humanity’s spiritual and material culture is no more than a derivative of the irresistible need to solve the mystery. In my view, the nature of Khachatryan’s art is the same. Only the subject and direction of his search are man and humankind, which in the end still lead him to the transcendental mysteries of being.
The range is vast: from the avant-garde of the 1930s to the refined realism of spiritualized figuration, and then again into the realm of abstraction. His changes of manner and period are not the search for a personal style—he was born with one—but merely the turns of the spiral by which he climbs toward the heights of sensory knowledge of the world and of himself.
When I visited his home, literally occupied by canvas-stretched frames—he created around three hundred works in less than three London years alone—I had the feeling that the mystery had already been solved, and that the answer lay hidden in that multitude of canvases. But I could not convince myself of this with my own eyes, because only a few paintings could be turned toward a visitor at one time. Now, with the opening of the Moscow exhibition, which the master had so long awaited, it has become possible to see everything, or almost everything, at once.
I anticipate the effect, and I envy those who will share in it and witness it.
Boris Pankin
Հայերեն թարգմանությունն այս տեքստի համար չկա։