Со всех сторон смотрят на вас глаза. Светлые и тёмные, грустные и весёлые, смотрят ласково и одобрительно, смотрят в упор или бросают взгляд из-под опущенных век. Находясь среди произведений заслуженного художника Армянской ССР Рудольфа Хачатряна, выставленных в Музее современного искусства, возникает странное ощущение, будто находишься среди судей, которые всё про тебя знают, а ты стоишь и ждёшь то ли оправдания, то ли осуждения.
Их много, портретов на стенах, целая галерея лиц, отличных по возрасту, по характеру, по опыту, и всё же из этого разнообразия вырисовывается некий лик, как бы обобщённый образ современника, или просто человека вообще, вне времени и пространства, не такого, какой он есть, а каким он может и должен быть, каким его видит художник.
В работах Р. Хачатряна, где карандаш художника любовно прорисовывает узор на одежде и морщину на лице, тем не менее нет мелочной, раздражающей дотошности. В них опущено всё случайное, необязательное, здесь присутствует недосказанность, слегка нарочитая, намёк, и зритель послушно даёт себя вовлечь в игру, затеянную художником. «Маска, я тебя знаю». Только вот кто кого: вы — человека на портрете, или он — вас? Или это ощущение возникает из-за манеры исполнения, знакомой по рисункам мастеров эпохи Возрождения?
Манера, техника… Манера его традиционна, техника — уникальна. Его карандашу доступно богатство оттенков, многокрасочность живописи. Техника, переросшая в нечто большее, чему и названия-то не придумаешь. Слова «мастерство», «профессионализм» не дают представления о совершенно особом качестве работы художника.
Он походя разрушает сложившийся стереотип восприятия рисунка как чего-то недолговечного, вспомогательного. Его произведения монументальны. Искусствовед и художник-реставратор Савелий Ямщиков назвал их «музейными». Они нарисованы на досках, загрунтованных левкасом, материалом необычным. Однако впечатление монументальности достигается тем, что каждая картина сделана до конца, там нечего убавить и прибавить. Как песня, из которой «слов не выкинешь». И сам выбор материала закономерен. Рисуя на левкасе, мастер уничтожает противоречие между тяжёлой основательностью произведения и легковесностью бумаги.
Среди выставленных работ портреты перемежаются с натюрмортами. И если на портретах человек один, без окружающей его обстановки, вне среды, вне времени, он — главное, и ничто не должно мешать его диалогу со зрителем, то в натюрмортах карандаш прошёлся по всей поверхности. Тут нет основного и второстепенного, любой предмет рассмотрен и выписан. Каждая чешуйка на рыбе, вмятина на кувшине, скорлупа ореха, веточка, табурет являются объектом внимания.
Натюрморты умело скомпонованы. Автор и не пытается, как это принято, уверить вас, что расположение предметов случайно. Мол, всё так и лежало, а я пришёл, увидел и изобразил. Всё продумано, у каждой вещи — своё место. Это очень сложные композиции, с многократными отражениями, блестящими и матовыми поверхностями, причудливо лежащими бликами и рефлексами. Они почти всегда чуть-чуть перегружены, словно художнику всегда мало, словно его взгляд жадно ищет, что бы ещё нарисовать, и он усилием воли заставляет себя остановиться на грани между сложностью и неразберихой.
Произведения Хачатряна камерны. Нет панорамных пейзажей, широких просторов, многофигурных композиций. Это замкнутый мир, огороженный пространством мастерской, из окна которой виден небольшой уголок Москвы. Маленький мир, который может вместить всех желающих. Хозяин, чьи увеличенные стёклами очков глаза смотрят с автопортрета, рассказывает о его обитателях. Не мудрствуя лукаво рисует своё окружение, говоря вам то, о чём вы даже не подозревали.
И вы уходите с выставки немного другим, чем вошли. Потому что вы увидели самое главное — правду. А в произведениях Рудольфа Хачатряна присутствует правда высшего порядка — правда искусства.
На снимках: работы Р. Хачатряна «Женский портрет» и натюрморт «Искусство». Фото Г. Аматуни.
