ФОНД НАСЛЕДИЯ РУДОЛЬФА ХАЧАТРЯНА RUDOLF KHACHATRYAN HERITAGE FOUNDATION ՌՈՒԴՈԼՖ ԽԱՉԱՏՐՅԱՆԻ ԺԱՌԱՆԳՈՒԹՅԱՆ ՀԻՄՆԱԴՐԱՄ · rudolfart.com
rudolfart.com
← → ПредыдущийPrevious Armenian Art Abroad:The Émigré Experience/ Armenian Art Abroad:The Émigré Experience/ Публикации Press · СтатьиArticles СледующийNext На родине проездом Passing Through the Homeland Кликните по изображению, чтобы увеличить Click image to enlarge Лондонское вдохновение London Inspiration London Inspiration Автор Author Author Каринэ ХалатоваKarine KhalatovaKarine Khalatova Тип Type Type газетаnewspapernewspaper Издание Edition Edition Урарту, ЕреванUrartu, YerevanUrartu, Yerevan Дата Date Date 1994,№2No. 2 1994No. 2 1994 WhatsApp Telegram ВКонтактеVK Эл. почтаEmail Pub-0197 Текст публикации Text of the publication Հրապարակման տեքստը Оригинал ЛОНДОНСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ, благодаря которому Рудольф ХАЧАТРЯН мифологизировал своё мироощущение на излёте ускоренного и обезумевшего столетия «Зачем Хачатрян ездил в Англию?» — вопрошал заголовок в газете «Деловой мир». Сей факт расшевелил и моё любопытство ещё в июле месяце, когда я узнала, что армянский художник приехал из Лондона с картинами, довольно непохожими и непривычными для его живописи, пожалуй, последних двух десятилетий. Но так как он перенёс недавно инфаркт, то встречу пришлось отложить. Состоялась она месяца за полтора до открытия выставки Рудольфа Хачатряна в Центральном доме художника на Крымском валу. …После знакомства и беседы с Рудольфом Хачатряном как-то запечатлелась его нечаянная фраза: …Я видел Бога… Боже, только этого не хватало — и стало жутковато. Когда вдруг и с чего прозвучало откровение моего собеседника? — Вы любите жить и работать в тихом или многолюдном месте? — Творить люблю в тишине, а вот прогуливаться — в шумных местах, в многолюдье города. Я же городской житель, но в творчестве уже замыкаюсь… Я ещё и религиозный человек… — А что такое для вас религия? — Всё! — В вас с детства воспитывали веру в Бога? — Я видел Бога! — Наяву, что ли? — И об этом тоже сейчас только пишется… — Вы Его видели… во время работы? — Нет… Это серьёзная тема. — Конечно, я понимаю… — Мне тогда было тринадцать лет, я увидел Бога воочию, и всё моё творчество связано с этим явлением и видением… О Боге он заговорил ещё раз, попозже, когда показал изданный в Лондоне каталог и корректуру готовящейся к выставке книги-альбома. Рудольф комментировал фотографии, репродукции картин, рассказывал о героях созданной им портретной галереи. Предлагал прочитать отдельные абзацы из помещённых здесь статей этнографа, философа Левона Абрамяна, Чрезвычайного и Полномочного посла России в Великобритании Бориса Панкина и особенно выделил обширную аналитическую статью историка, искусствоведа, действительного члена Российской Академии наук Дмитрия Сарабьянова. — Вот, читайте, — сказал Рудольф, будто нашёл «показания» свидетеля чудного видения. — Сарабьянов хорошо написал о моих картинах лондонского периода… Дмитрий САРАБЬЯНОВ: «Когда Рудольфу Хачатряну было лет 13—14, с ним случилось удивительное событие, которое постоянно живёт в его памяти и которое во многом предопределило его судьбу. Однажды ночью, когда он лежал в постели, над ним нависло чьё-то лицо, которое пристально и со вниманием смотрело на него. Лицо, вернее, лик, было соткано из света и висело низко, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, и исчезло лишь когда Рудольф не выдержал и закричал от страха. Немного позже его первый и единственный учитель Ерванд Кочар, познакомившись с работами Рудольфа и узнав о ночном видении, сказал, что мальчика посетил сам Господь и направил на него свой указующий перст. Сам Рудольф тоже убеждён, что видел в ту ночь Бога и что с тех пор Бог следит за ним…» В Рудольфе совершенно отсутствует московский, лондонский «лоск», «прононс» — он ведь из себя армянин и армянский художник, и мы с ним будто сидим и беседуем в Ереване. И всё же. — С чем был связан ваш переезд в Москву, где вы уже лет, наверно, двадцать, а теперь вот — Лондон, где пробыли почти три года? — В Москву я переехал, потому что женился вторично, моя супруга — театральный художник Наташа Шнайдер-Хачатрян… А в Лондон… Понимаете, надоели мне все эти события, я устал… Да и знаете, ведь художники, вообще творческие люди — натуры сложные, и депрессии бывают, и кризисы, и взлёты… Я устал… И потом я… не однообразный художник, у меня были разные творческие этапы. В молодые годы, в Ереване, я был самый активный модернист, и меня чуть было не выгнали из Союза художников как вредного формалиста. Я люблю и реализм, классику… С картин за спиной сидящего за столом Рудольфа со мной словно переглядываются странные, но притягательные существа, как бы собранные из дыр. То ли это ниши, то ли клетки под микроскопом, то ли… пещеры. И нет красок, всего два-три цвета: белый, синий, чёрный. — Рудольф, так привезённые из Лондона работы, фактически, возвращение к вашему творческому периоду 60-х годов, когда созданные вами картины вы назвали «открытой формой в пространстве»… — Это даже продолжение. Был перерыв. — Как вы называете этот перерыв? — Это было обращение к моему пониманию классики, я сделал своё открытие рисунка в абсолютно новом качестве — левкасе (особый способ загрунтованных досок. — К. Х.). — Как же вам работалось в Англии и чем же ознаменовался ваш лондонский период? — Лондонский период я начал с картины «Иоанн Креститель». Работал я днём и ночью, от такой отдачи, наверное, можно умереть… Я перенёс обширный инфаркт. Но Бог спас меня, даровав жизнь. В Лондоне я написал 800 работ, из них 200 уничтожил, а 400 привёз на выставку. Но на ней будут и другие мои работы, потому что предполагается ретроспективная выставка. Она же, только в меньшем количестве, будет затем демонстрироваться в Лондоне. — Так вы не окончательно вернулись в Москву? — Я буду жить и там и тут… — А в Армению не собираетесь? — Врачи не разрешают, климат мне противопоказан. Я говорю с вами тихим, не своим голосом — это чтобы не устать, сберечь энергию. Мне и интенсивная работа сейчас воспрещена… За то время, как я приехал в Москву в июне, я написал только эти три больших холста. Размеры лондонских полотен меньше, потому что там у меня не было такой большой мастерской, как в Москве… Вообще я работаю очень быстро… — Как англичане вас воспринимают? — Я не очень общаюсь… Меня печатали в довольно серьёзных журналах по искусству, я даже вошёл в английскую книгу, учебное пособие о том, как надо рисовать. И репродукции моих картин напечатаны рядом с Рембрандтом, Дега, английскими художниками… — При всей вашей творческой всепоглощённости были ли у вас любимые места в Лондоне, куда вы заглядывали? — Британский музей. Лондон такой богатый город, даже трудно себе представить. Англичане обокрали весь мир и поместили на своём острове. — Вернувшись в Москву после долгого перерыва, вы почувствовали какие-то перемены, поразившие вас? — Люди… Они стали менее общительные, отчуждённые. Думают только, как заработать… Может, это и потому, что живётся трудно… — Итак, какую же творческую идею, задачу вы осуществили в лондонском цикле? — В лондонских работах вдруг всецело проявился, распахнулся мой внутренний мир, который во мне много лет был скован, спрятан. Открыв, я довёл его до безумия… Лондонское вдохновение? Да, но отчасти. Отчасти потому, что во многом помог художнику его лондонский друг, предприниматель и меценат Ваге Карапетян. Эпическая первородная сила минувшего, причудливое, неведомое, неадекватное сегодняшнему разуму будущее, растерянное, ожесточённое, гиперболизированное настоящее — узнаваемы метафоры армянского художника в их многообразных ипостасях. Может быть, они несколько и утомляют, но не отстраняют, не разочаровывают, а напротив — заинтриговывают и безукоризненной целостностью и вместе с тем дробящейся мозаикой сознания и подсознания, социальной, нравственной, психологической амплитудой смутного времени и времени смутьянов. Выставочный зал точь-в-точь такой же, как в макете, над которым Рудольф с сыном Севой работали тогда, в сентябре, и показали мне. В мастерской бросился в глаза и большой портрет, написанный в реалистическом духе. Рудольф представил: его спонсор, русский предприниматель, который наряду с Министерством культуры России способствует осуществлению выставки. Но имени до открытия выставки назвать не хотел — не сглазить бы. «Секрет» Рудольфа потом выдала газета «Деловой мир»: «Её спонсором стал концерн «Соби», который до этого уже выступил в роли мецената во время концертов Ростроповича в Москве и Плисецкой в Большом театре». — Выставка вся называется «Метаморфозы». Моё искусство… весь мир вообще — метаморфоза. Я создаю образ, который сам в себе умножается… Умножение вот в этих дырках. Мы же с вами переживаем в себе одновременно несколько состояний. Мы непрерывно претерпеваем метаморфозы… Каринэ ХАЛАТОВА г. Москва Translated from Russian LONDON INSPIRATION, thanks to which Rudolf KHACHATRYAN turned his sense of the world into myth at the close of an accelerated and maddened century "Why did Khachatryan go to England?" asked a headline in the newspaper Delovoy Mir. The fact stirred my curiosity as early as July, when I learned that the Armenian artist had come back from London with pictures rather unlike, and unfamiliar for, his painting of the past two decades, one might say. But as he had recently had a heart attack, the meeting had to be postponed. It took place about six weeks before the opening of Rudolf Khachatryan's exhibition at the Central House of Artists on Krymsky Val. …After meeting and talking with Rudolf Khachatryan, one chance phrase of his stayed with me: …I have seen God… Good heavens, that was all I needed — and it became eerie. When and from what had my companion's revelation come? — Do you like to live and work in a quiet place or among people? — I like to create in silence, but to walk about — in noisy places, in the crowds of the city. I am a city dweller, but in my work I already shut myself in… I am also a religious man… — And what is religion for you? — Everything! — Were you brought up in faith in God from childhood? — I have seen God! — In waking life, do you mean? — That too is only now being written about… — Did you see Him… while working? — No… It is a serious subject. — Of course, I understand… — I was thirteen then; I saw God with my own eyes, and all my work is bound up with that apparition and that vision… He spoke of God once more, a little later, when he showed me the catalogue published in London and the proofs of the book-album being prepared for the exhibition. Rudolf commented on the photographs and the reproductions of his pictures, spoke of the sitters in the portrait gallery he had made. He suggested I read particular paragraphs from the articles printed there by the ethnographer and philosopher Levon Abrahamian, by Boris Pankin, Ambassador Extraordinary and Plenipotentiary of Russia to Great Britain, and singled out especially the long analytical article by the historian and art scholar Dmitry Sarabianov, full member of the Russian Academy of Sciences. — Here, read it, — said Rudolf, as though he had found the "testimony" of a witness to the miraculous vision. — Sarabianov has written well about my pictures of the London period… Dmitry SARABIANOV: "When Rudolf Khachatryan was about 13 or 14, an extraordinary thing happened to him which lives constantly in his memory and which largely determined his fate. One night, as he lay in bed, a face hung over him, gazing at him intently and attentively. The face, or rather the countenance, was woven of light and hung low, almost at arm's length, and vanished only when Rudolf could bear it no longer and cried out in fear. A little later his first and only teacher, Yervand Kochar, having seen Rudolf's works and heard of the night vision, said that the boy had been visited by the Lord Himself, who had turned His pointing finger upon him. Rudolf himself is likewise convinced that he saw God that night and that God has watched over him ever since…" In Rudolf there is no Moscow or London "polish", no "accent" — he is an Armenian and an Armenian artist through and through, and he and I might be sitting and talking in Yerevan. And yet. — What was behind your move to Moscow, where you have lived for some twenty years, and now London, where you spent almost three years? — I moved to Moscow because I married a second time; my wife is the stage designer Natasha Schneider-Khachatryan… As for London… You see, I had grown tired of all these events, I was exhausted… And you know, artists, creative people in general, are complicated natures; there are depressions, and crises, and creative highs… I was tired… And besides I am not an artist who always works in the same way, I have had different creative periods. In my young years, in Yerevan, I was the most active modernist, and I was nearly expelled from the Union of Artists as a harmful formalist. I love realism too, and the classics… From the pictures behind Rudolf, seated at the table, strange but compelling creatures seem to exchange glances with me, as though assembled out of holes. Are they niches, or cells under a microscope, or… caves. And there are no colours, only two or three: white, blue, black. — Rudolf, so the works brought from London are in fact a return to your creative period of the sixties, when you called the pictures you made then "open form in space"… — It is even a continuation. There was an interval. — What do you call that interval? — It was a turning towards my own understanding of the classics; I made my discovery of drawing in an entirely new medium — levkas (a gesso-primed panel; a particular way of priming panels. — K. Kh.). — How did the work go in England, and what marked your London period? — I began the London period with the picture "John the Baptist". I worked day and night; from such giving of oneself one can probably die… I had an extensive heart attack. But God saved me and granted me life. In London I made 800 works, of which I destroyed 200, and brought 400 to the exhibition. But there will be other works of mine there as well, because a retrospective exhibition is planned. The same show, only smaller, will then be presented in London. — So you have not returned to Moscow for good? — I shall live both there and here… — And are you not going to Armenia? — The doctors do not allow it; the climate is bad for me. I am speaking to you in a low voice, not my own — that is so as not to tire, to save energy. Intensive work too is forbidden me now… In the time since I came to Moscow in June I have painted only these three large canvases. The London canvases are smaller, because there I had no such large studio as in Moscow… In general I work very fast… — How do the English receive you? — I do not mix much… I was published in fairly serious art magazines, I even got into an English book, a manual on how to draw. And reproductions of my pictures are printed beside Rembrandt, Degas, English artists… — For all your absorption in work, did you have favourite places in London that you looked in on? — The British Museum. London is such a rich city, it is hard even to imagine. The English robbed the whole world and put it on their island. — On returning to Moscow after a long absence, did you feel any changes that struck you? — People… They have become less companionable, estranged. They think only of how to earn… Perhaps that is because life is hard… — So what creative idea, what task did you carry out in the London cycle? — In the London works my inner world, which had been bound and hidden in me for many years, suddenly showed itself entirely, threw itself open. Having opened it, I carried it to the point of madness… London inspiration? Yes, but only in part. In part because the artist was greatly helped by his London friend, the businessman and patron Vahe Karapetyan. The epic, primal force of the past; a future strange, unknown, beyond the grasp of present-day reason; a present bewildered, embittered, hyperbolic — the Armenian artist's metaphors are recognizable in their many guises. Perhaps they are a little wearying, but they do not repel or disappoint; on the contrary, they intrigue — by their flawless wholeness and at the same time by the splintering mosaic of consciousness and the unconscious, by the social, moral and psychological amplitude of a time of troubles and of troublemakers. The exhibition hall is exactly the same as in the model over which Rudolf and his son Seva were working then, in September, and which they showed me. In the studio a large portrait painted in a realist spirit also caught the eye. Rudolf introduced the sitter: his sponsor, a Russian businessman who, together with the Ministry of Culture of Russia, is helping to bring the exhibition about. But he did not want to give the name before the opening — for fear of the evil eye. Rudolf's "secret" was later given away by the newspaper Delovoy Mir: "Its sponsor was the Sobi concern, which had already acted as patron at the concerts of Rostropovich in Moscow and of Plisetskaya at the Bolshoi Theatre." — The whole exhibition is called "Metamorphoses". My art… the whole world, in fact, is metamorphosis. I create an image which multiplies within itself… The multiplying is right there in those holes. You and I, after all, live through several states at once. We undergo metamorphoses without cease… Karine KHALATOVA Moscow © Фонд наследия Рудольфа Хачатряна, 2026. © The Rudolf Khachatryan Heritage Foundation, 2026. © Ռուդոլֆ Խաչատրյանի ժառանգության հիմնադրամ, 2026։ Контакты: Contact: Կապ․ info@rudolfart.com

←

→

Кликните по изображению, чтобы увеличить Click image to enlarge

Лондонское вдохновение London Inspiration London Inspiration

Автор Author Author

Каринэ ХалатоваKarine KhalatovaKarine Khalatova

Тип Type Type

газетаnewspapernewspaper

Издание Edition Edition

Урарту, ЕреванUrartu, YerevanUrartu, Yerevan

Дата Date Date

1994,№2No. 2 1994No. 2 1994

Pub-0197

Текст публикации Text of the publication Հրապարակման տեքստը

Оригинал

ЛОНДОНСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ,

благодаря которому Рудольф ХАЧАТРЯН мифологизировал своё мироощущение на излёте ускоренного и обезумевшего столетия

«Зачем Хачатрян ездил в Англию?» — вопрошал заголовок в газете «Деловой мир». Сей факт расшевелил и моё любопытство ещё в июле месяце, когда я узнала, что армянский художник приехал из Лондона с картинами, довольно непохожими и непривычными для его живописи, пожалуй, последних двух десятилетий. Но так как он перенёс недавно инфаркт, то встречу пришлось отложить. Состоялась она месяца за полтора до открытия выставки Рудольфа Хачатряна в Центральном доме художника на Крымском валу.

…После знакомства и беседы с Рудольфом Хачатряном как-то запечатлелась его нечаянная фраза:

…Я видел Бога…

Боже, только этого не хватало — и стало жутковато. Когда вдруг и с чего прозвучало откровение моего собеседника?

— Вы любите жить и работать в тихом или многолюдном месте?

— Творить люблю в тишине, а вот прогуливаться — в шумных местах, в многолюдье города. Я же городской житель, но в творчестве уже замыкаюсь… Я ещё и религиозный человек…

— А что такое для вас религия?

— Всё!

— В вас с детства воспитывали веру в Бога?

— Я видел Бога!

— Наяву, что ли?

— И об этом тоже сейчас только пишется…

— Вы Его видели… во время работы?

— Нет… Это серьёзная тема.

— Конечно, я понимаю…

— Мне тогда было тринадцать лет, я увидел Бога воочию, и всё моё творчество связано с этим явлением и видением…

О Боге он заговорил ещё раз, попозже, когда показал изданный в Лондоне каталог и корректуру готовящейся к выставке книги-альбома. Рудольф комментировал фотографии, репродукции картин, рассказывал о героях созданной им портретной галереи. Предлагал прочитать отдельные абзацы из помещённых здесь статей этнографа, философа Левона Абрамяна, Чрезвычайного и Полномочного посла России в Великобритании Бориса Панкина и особенно выделил обширную аналитическую статью историка, искусствоведа, действительного члена Российской Академии наук Дмитрия Сарабьянова.

— Вот, читайте, — сказал Рудольф, будто нашёл «показания» свидетеля чудного видения. — Сарабьянов хорошо написал о моих картинах лондонского периода…

Дмитрий САРАБЬЯНОВ: «Когда Рудольфу Хачатряну было лет 13—14, с ним случилось удивительное событие, которое постоянно живёт в его памяти и которое во многом предопределило его судьбу. Однажды ночью, когда он лежал в постели, над ним нависло чьё-то лицо, которое пристально и со вниманием смотрело на него. Лицо, вернее, лик, было соткано из света и висело низко, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, и исчезло лишь когда Рудольф не выдержал и закричал от страха. Немного позже его первый и единственный учитель Ерванд Кочар, познакомившись с работами Рудольфа и узнав о ночном видении, сказал, что мальчика посетил сам Господь и направил на него свой указующий перст. Сам Рудольф тоже убеждён, что видел в ту ночь Бога и что с тех пор Бог следит за ним…»

В Рудольфе совершенно отсутствует московский, лондонский «лоск», «прононс» — он ведь из себя армянин и армянский художник, и мы с ним будто сидим и беседуем в Ереване. И всё же.

— С чем был связан ваш переезд в Москву, где вы уже лет, наверно, двадцать, а теперь вот — Лондон, где пробыли почти три года?

— В Москву я переехал, потому что женился вторично, моя супруга — театральный художник Наташа Шнайдер-Хачатрян… А в Лондон… Понимаете, надоели мне все эти события, я устал… Да и знаете, ведь художники, вообще творческие люди — натуры сложные, и депрессии бывают, и кризисы, и взлёты… Я устал… И потом я… не однообразный художник, у меня были разные творческие этапы. В молодые годы, в Ереване, я был самый активный модернист, и меня чуть было не выгнали из Союза художников как вредного формалиста. Я люблю и реализм, классику…

С картин за спиной сидящего за столом Рудольфа со мной словно переглядываются странные, но притягательные существа, как бы собранные из дыр. То ли это ниши, то ли клетки под микроскопом, то ли… пещеры. И нет красок, всего два-три цвета: белый, синий, чёрный.

— Рудольф, так привезённые из Лондона работы, фактически, возвращение к вашему творческому периоду 60-х годов, когда созданные вами картины вы назвали «открытой формой в пространстве»…

— Это даже продолжение. Был перерыв.

— Как вы называете этот перерыв?

— Это было обращение к моему пониманию классики, я сделал своё открытие рисунка в абсолютно новом качестве — левкасе (особый способ загрунтованных досок. — К. Х.).

— Как же вам работалось в Англии и чем же ознаменовался ваш лондонский период?

— Лондонский период я начал с картины «Иоанн Креститель». Работал я днём и ночью, от такой отдачи, наверное, можно умереть… Я перенёс обширный инфаркт. Но Бог спас меня, даровав жизнь. В Лондоне я написал 800 работ, из них 200 уничтожил, а 400 привёз на выставку. Но на ней будут и другие мои работы, потому что предполагается ретроспективная выставка. Она же, только в меньшем количестве, будет затем демонстрироваться в Лондоне.

— Так вы не окончательно вернулись в Москву?

— Я буду жить и там и тут…

— А в Армению не собираетесь?

— Врачи не разрешают, климат мне противопоказан. Я говорю с вами тихим, не своим голосом — это чтобы не устать, сберечь энергию. Мне и интенсивная работа сейчас воспрещена… За то время, как я приехал в Москву в июне, я написал только эти три больших холста. Размеры лондонских полотен меньше, потому что там у меня не было такой большой мастерской, как в Москве… Вообще я работаю очень быстро…

— Как англичане вас воспринимают?

— Я не очень общаюсь… Меня печатали в довольно серьёзных журналах по искусству, я даже вошёл в английскую книгу, учебное пособие о том, как надо рисовать. И репродукции моих картин напечатаны рядом с Рембрандтом, Дега, английскими художниками…

— При всей вашей творческой всепоглощённости были ли у вас любимые места в Лондоне, куда вы заглядывали?

— Британский музей. Лондон такой богатый город, даже трудно себе представить. Англичане обокрали весь мир и поместили на своём острове.

— Вернувшись в Москву после долгого перерыва, вы почувствовали какие-то перемены, поразившие вас?

— Люди… Они стали менее общительные, отчуждённые. Думают только, как заработать… Может, это и потому, что живётся трудно…

— Итак, какую же творческую идею, задачу вы осуществили в лондонском цикле?

— В лондонских работах вдруг всецело проявился, распахнулся мой внутренний мир, который во мне много лет был скован, спрятан. Открыв, я довёл его до безумия…

Лондонское вдохновение? Да, но отчасти. Отчасти потому, что во многом помог художнику его лондонский друг, предприниматель и меценат Ваге Карапетян.

Эпическая первородная сила минувшего, причудливое, неведомое, неадекватное сегодняшнему разуму будущее, растерянное, ожесточённое, гиперболизированное настоящее — узнаваемы метафоры армянского художника в их многообразных ипостасях. Может быть, они несколько и утомляют, но не отстраняют, не разочаровывают, а напротив — заинтриговывают и безукоризненной целостностью и вместе с тем дробящейся мозаикой сознания и подсознания, социальной, нравственной, психологической амплитудой смутного времени и времени смутьянов.

Выставочный зал точь-в-точь такой же, как в макете, над которым Рудольф с сыном Севой работали тогда, в сентябре, и показали мне. В мастерской бросился в глаза и большой портрет, написанный в реалистическом духе. Рудольф представил: его спонсор, русский предприниматель, который наряду с Министерством культуры России способствует осуществлению выставки.

Но имени до открытия выставки назвать не хотел — не сглазить бы. «Секрет» Рудольфа потом выдала газета «Деловой мир»: «Её спонсором стал концерн «Соби», который до этого уже выступил в роли мецената во время концертов Ростроповича в Москве и Плисецкой в Большом театре».

— Выставка вся называется «Метаморфозы». Моё искусство… весь мир вообще — метаморфоза. Я создаю образ, который сам в себе умножается…

Умножение вот в этих дырках. Мы же с вами переживаем в себе одновременно несколько состояний. Мы непрерывно претерпеваем метаморфозы…

Каринэ ХАЛАТОВА г. Москва

Translated from Russian

LONDON INSPIRATION,

thanks to which Rudolf KHACHATRYAN turned his sense of the world into myth at the close of an accelerated and maddened century

"Why did Khachatryan go to England?" asked a headline in the newspaper Delovoy Mir. The fact stirred my curiosity as early as July, when I learned that the Armenian artist had come back from London with pictures rather unlike, and unfamiliar for, his painting of the past two decades, one might say. But as he had recently had a heart attack, the meeting had to be postponed. It took place about six weeks before the opening of Rudolf Khachatryan's exhibition at the Central House of Artists on Krymsky Val.

…After meeting and talking with Rudolf Khachatryan, one chance phrase of his stayed with me:

…I have seen God…

Good heavens, that was all I needed — and it became eerie. When and from what had my companion's revelation come?

— Do you like to live and work in a quiet place or among people?

— I like to create in silence, but to walk about — in noisy places, in the crowds of the city. I am a city dweller, but in my work I already shut myself in… I am also a religious man…

— And what is religion for you?

— Everything!

— Were you brought up in faith in God from childhood?

— I have seen God!

— In waking life, do you mean?

— That too is only now being written about…

— Did you see Him… while working?

— No… It is a serious subject.

— Of course, I understand…

— I was thirteen then; I saw God with my own eyes, and all my work is bound up with that apparition and that vision…

He spoke of God once more, a little later, when he showed me the catalogue published in London and the proofs of the book-album being prepared for the exhibition. Rudolf commented on the photographs and the reproductions of his pictures, spoke of the sitters in the portrait gallery he had made. He suggested I read particular paragraphs from the articles printed there by the ethnographer and philosopher Levon Abrahamian, by Boris Pankin, Ambassador Extraordinary and Plenipotentiary of Russia to Great Britain, and singled out especially the long analytical article by the historian and art scholar Dmitry Sarabianov, full member of the Russian Academy of Sciences.

— Here, read it, — said Rudolf, as though he had found the "testimony" of a witness to the miraculous vision. — Sarabianov has written well about my pictures of the London period…

Dmitry SARABIANOV: "When Rudolf Khachatryan was about 13 or 14, an extraordinary thing happened to him which lives constantly in his memory and which largely determined his fate. One night, as he lay in bed, a face hung over him, gazing at him intently and attentively. The face, or rather the countenance, was woven of light and hung low, almost at arm's length, and vanished only when Rudolf could bear it no longer and cried out in fear. A little later his first and only teacher, Yervand Kochar, having seen Rudolf's works and heard of the night vision, said that the boy had been visited by the Lord Himself, who had turned His pointing finger upon him. Rudolf himself is likewise convinced that he saw God that night and that God has watched over him ever since…"

In Rudolf there is no Moscow or London "polish", no "accent" — he is an Armenian and an Armenian artist through and through, and he and I might be sitting and talking in Yerevan. And yet.

— What was behind your move to Moscow, where you have lived for some twenty years, and now London, where you spent almost three years?

— I moved to Moscow because I married a second time; my wife is the stage designer Natasha Schneider-Khachatryan… As for London… You see, I had grown tired of all these events, I was exhausted… And you know, artists, creative people in general, are complicated natures; there are depressions, and crises, and creative highs… I was tired… And besides I am not an artist who always works in the same way, I have had different creative periods. In my young years, in Yerevan, I was the most active modernist, and I was nearly expelled from the Union of Artists as a harmful formalist. I love realism too, and the classics…

From the pictures behind Rudolf, seated at the table, strange but compelling creatures seem to exchange glances with me, as though assembled out of holes. Are they niches, or cells under a microscope, or… caves. And there are no colours, only two or three: white, blue, black.

— Rudolf, so the works brought from London are in fact a return to your creative period of the sixties, when you called the pictures you made then "open form in space"…

— It is even a continuation. There was an interval.

— What do you call that interval?

— It was a turning towards my own understanding of the classics; I made my discovery of drawing in an entirely new medium — levkas (a gesso-primed panel; a particular way of priming panels. — K. Kh.).

— How did the work go in England, and what marked your London period?

— I began the London period with the picture "John the Baptist". I worked day and night; from such giving of oneself one can probably die… I had an extensive heart attack. But God saved me and granted me life. In London I made 800 works, of which I destroyed 200, and brought 400 to the exhibition. But there will be other works of mine there as well, because a retrospective exhibition is planned. The same show, only smaller, will then be presented in London.

— So you have not returned to Moscow for good?

— I shall live both there and here…

— And are you not going to Armenia?

— The doctors do not allow it; the climate is bad for me. I am speaking to you in a low voice, not my own — that is so as not to tire, to save energy. Intensive work too is forbidden me now… In the time since I came to Moscow in June I have painted only these three large canvases. The London canvases are smaller, because there I had no such large studio as in Moscow… In general I work very fast…

— How do the English receive you?

— I do not mix much… I was published in fairly serious art magazines, I even got into an English book, a manual on how to draw. And reproductions of my pictures are printed beside Rembrandt, Degas, English artists…

— For all your absorption in work, did you have favourite places in London that you looked in on?

— The British Museum. London is such a rich city, it is hard even to imagine. The English robbed the whole world and put it on their island.

— On returning to Moscow after a long absence, did you feel any changes that struck you?

— People… They have become less companionable, estranged. They think only of how to earn… Perhaps that is because life is hard…

— So what creative idea, what task did you carry out in the London cycle?

— In the London works my inner world, which had been bound and hidden in me for many years, suddenly showed itself entirely, threw itself open. Having opened it, I carried it to the point of madness…

London inspiration? Yes, but only in part. In part because the artist was greatly helped by his London friend, the businessman and patron Vahe Karapetyan.

The epic, primal force of the past; a future strange, unknown, beyond the grasp of present-day reason; a present bewildered, embittered, hyperbolic — the Armenian artist's metaphors are recognizable in their many guises. Perhaps they are a little wearying, but they do not repel or disappoint; on the contrary, they intrigue — by their flawless wholeness and at the same time by the splintering mosaic of consciousness and the unconscious, by the social, moral and psychological amplitude of a time of troubles and of troublemakers.

The exhibition hall is exactly the same as in the model over which Rudolf and his son Seva were working then, in September, and which they showed me. In the studio a large portrait painted in a realist spirit also caught the eye. Rudolf introduced the sitter: his sponsor, a Russian businessman who, together with the Ministry of Culture of Russia, is helping to bring the exhibition about.

But he did not want to give the name before the opening — for fear of the evil eye. Rudolf's "secret" was later given away by the newspaper Delovoy Mir: "Its sponsor was the Sobi concern, which had already acted as patron at the concerts of Rostropovich in Moscow and of Plisetskaya at the Bolshoi Theatre."

— The whole exhibition is called "Metamorphoses". My art… the whole world, in fact, is metamorphosis. I create an image which multiplies within itself…

The multiplying is right there in those holes. You and I, after all, live through several states at once. We undergo metamorphoses without cease…

Karine KHALATOVA Moscow