С 1990 года до недавних пор Рудольф Хачатрян жил и работал в Лондоне. Лондонский период художник называет своей "болдинской осенью". Не будем подозревать Хачатряна в нескоромности: речь идет не о том, что он написал картины, равноценные "маленьким трагедиям". Дело в том, что за два с половиной года он создал несколько сот произведений. Замыслы приходили к нему неожиданно и мгновенно. Он работал запоем, превозмогая усталость, а затем и болезнь, заставшую его врасплох и заставившую на время покинуть мастерскую.
В этой заметке я буду говорить прежде всего о лондонских работах, знаменующих высшую точку в развитии художника, и не ставлю перед собой задачу дать характеристику всему его творчеству, описать отдельные его этапы. Замечу лишь, что разница между ранним Хачатряном и зрелым велика. Казалось бы, трудно было представить, что тонкий стилист, в совершенстве владеющий линией и создающий "очень похожие" и слегка приукрашенные портреты в "ренессансном стиле", вдруг станет сверхреальным, энергичным изобретателем новых форм, творцом современных мифологем и развернет свой талант в столь неожиданном направлении. Между тем есть точки соприкосновения между началом и зрелостью. Сам Хачатрян считает, что раннее творчество не прошло даром. Он овладел формой, познал ее возможности, стал последовательным сторонником позитивных художественных ценностей, что в дальнейшем уберегло его от примата идеи или даже концепции над пластикой.
Хачатрян погружен в особый мир, созданный его фантазией. В этом мире живут удивительные существа. Они не просто результат воображения, но и плод пристального наблюдения над реальностью, которая как бы перед глазами художника приумножает свои качества, разрастается, концентрируется в своей энергии. Этой природной силой питается художник. Овладевая реальностью, он в чем-то подчиняется ей, воспринимая и воспроизводя ее ритмы, повинуясь законам роста, торжествующим в природе.
Как и всякий миф, исполненный уверенности в подлинности своей реальности, миф Хачатряна заставляет верить в истинность своего мира. Фантастические образы вызывают доверие прежде всего потому, что художник рождает свои мифы в пластическом обличий, а не иллюстрирует их. Рука, глаз и ум действуют одновременно, создавая образы-формулы, а последние сами подвергаются метаморфозам, отдаются стихийным силам, преображаются. Сам принцип работы сериями, который практикует Хачатрян, способствует такому творческому методу. Художник повинуется стихии, исподволь управляя ею, фиксирует все новые и новые варианты формул, рожденные этой стихией, доводя идею до логического завершения. Рациональное и интуитивное органично взаимодействуют в этой системе мышления.
Формулы, о которых идет речь, связаны с человеческой фигурой, приобретающей самые неожиданные модификации. Из традиционного мотива матери с ребенком вырастает фигура состоящая из сросшихся тел – большого и малого. Иногда и равновеликие формы ведут "двойное существование". У фигур разрастаются головы, превращаясь в огромные маски, в которых словно закреплена память о рождении живого из неживой природы – из Матери-земли. Будто земля с незапамятных времен отделила от себя эти существа, несущие на себе печать древних эпох, еще не знавших отсчета времени. Между тем они во всей своей достоверности пребывают перед нами, словно соединяя цепью прошлое и настоящее.
Когда, умножаясь, фигуры создают скопления – некие муравейники (как выразился однажды сам художник), они вновь сливаются с землей, образуя подобия скал или пещер. Отверстия в телах (прием, которым пользовались великие Мур и Арп) усугубляют это впечатление. Они не только включают в форму пространство, но соединяют внутренними ходами эту форму с неведомой нам подземной жизнью.
Фантастический мир Хачатряна универсален. Он обращен в прошлое, настоящее и будущее и вместе с тем располагается как бы "над временем". Он коренится в глубинах земли и одновременно открыт всеобщему пространству. Он не скован бытовым измерением. Он мог бы показаться надуманным и потому непрочным, если бы не органическая природность и сила, вложенная в него мастером. Ему сообщена энергия, которой во многом определяется дар Хачатряна. Его талант можно назвать энергетическим. Со времен Филонова стало истиной простое уравнение: вложенная в произведение энергия равна силе обратного воздействия этого произведения. Филонов "заряжал" свои картины медленным кропотливым трудом, заполняя холст от края и до края и тратя на этот труд годы. Хачатрян свой "заряд" выстреливает с поразительной быстротой. Он делает это яростно. А сила, вложенная в образ, удваивается в результате столь стремительного пути от первого импульса к законченной работе.
К своеобразным качествам таланта Хачатряна относится его поразительная изобретательность. Он работает в разных техниках, с разнообразными материалами. Удивительно гармоничны его рельефы, сделанные из нескольких слоев картона, наложенных друг на друга и создающих сложную игру линий, теней, объемов. В этих работах мастер словно отбрасывает прочь загадочность и таинственность мифологизированных образов и предстает перед нами как чистый пластик, творящий своеобразную музыку форм. И может быть это "второе лицо" художника способно соревноваться с первым.
Привычному облику Хачатряна с его преизбытком форм, словно выливающихся навстречу нам из рога изобилия, в известной мере противостоит изобретенная им графическая манера, обозначенная как "минимализм". Линии, вычерченные на картоне, завершенные наверху кружками, а внизу загнутыми окончаниями, могут быть восприняты, как схематизированные фигуры. Но вовсе не обязательно видеть в них это фигуративное прошлое. Линии самоценны. Каждая имеет свой путь, а пересечения путей полны смысла.
В Лондоне расширился круг исканий Хачатряна. Он открыл для себя новые пластические возможности, обрел творческую свободу, завоевал право соревноваться с европейскими классиками. Начав свой путь в Ереване, продолжив его в Москве, мастер воспользовался правом сопоставить свой собственный дар и опыт еще с одной великой культурой. Но при всем своем устремлении к тому, чтобы быть "человеком мира", он остался армянским художником. Великие соседи не помешали развить свой национальный талант. Тем более, что традиции армянской культуры коренятся в той самой сверхисторической древности, которую так глубоко сумел почувствовать Хачатрян. Вне этих национальных корней вряд ли можно понять его творчество.
Дмитрий Сарабьянов
АРХИВНАЯ ПРЕАМБУЛА (не часть авторского текста)
Этот файл — выверенная Word-расшифровка статьи Дмитрия Сарабьянова «Время расцвета Рудольфа Хачатряна», опубликованной в каталоге Cat-196 «Рудольф Хачатрян. Метаморфозы», ЦДХ Москва, 1993, стр. 9–11.
PDF в архиве: 04_Каталоги_PDF/01_Персональные/196_Метаморфозы-ЦДХ.pdf. Каталог двуязычный — русский и английский на параллельных колонках одной страницы. Word RU и Word EN — из семейного архива.
Сверка: проверены начало стр. 9, продолжение стр. 10, концовка стр. 11 — совпадает с опубликованной версией. OCR-опечаток в Word RU не обнаружено.
Параллельный английский перевод — в RKh-Txt-0006-Lng-EN (папка 01_Выверенные_тексты/EN/).
——————————————————————————————
ВРЕМЯ РАСЦВЕТА РУДОЛЬФА ХАЧАТРЯНА
RUDOLF KHATCHATRIAN IN HIS PRIME
Дмитрий Сарабьянов
Dmitry Sarabianov
From 1990 until just recently Rudolf Khatchatrian was living and working in London. The artist calls the London period his "Boldino autumn". Let's not think him immodest: he doesn't imply that in those two years he created pictures rivaling the Pushkin "short tragedies". What he means is that in two and a half years he drew several hundred pictures. Images -unexpected and immediate - swarmed at him. He worked like mad overcoming fatigue and later the illness that caught him off guard and forced him out of the studio for a while.
In this brief outline I have no intention of covering all of Khatchatrian's work or dwelling upon particular stages of his artistic development - I will only speak of the London period which was the pinnacle of his creative life. I must mention, though, that the difference between "early" and "late" Khatchatrian is drastic. A renowned master of minute stylization with his superb feel of the line, he was drawing "very accurate" and somewhat flattering "Renaissance style" portraits. Who could imagine that he would become the super-realistic and intense inventor of new forms, the contemporary myth-maker. It was hardly possible to predict that his talent would develop like this. Still, there are common points between the early period and maturity. Khatchatrian himself thinks that his early efforts taught him many things - he mastered the form, learned its possibilities and became an adept of the positive artistic values. All this made him invulnerable to the dominance of ideas or concepts over form.
Khatchatrian belongs to the world of his own fancy. Curious creatures live there. Not only are they whims of imagination, but also results of close observation of real life, which protracts, accumulates energy, develops itself. The artist himself feeds on this natural power. Mastering reality, he gives in to it at the same time, he responds to its rhythm, follows the imperious laws of its growth.
Any true myth believes itself, and so does
Khatchatrian's myth: his world makes us believe it is real. The artist does not provide us with illustrations to it - he generates his myth in plastic images, and this makes his phantasms unquestionably real. Eye, hand and brain do it at once - and the images or formulae they create give in to their own force, get transformed and transfigured by their inherent power. Khatchatrian's practice of making "series" accords well with his creative method. The artist both submits to elemental powers and keeps control over them, he captures emerging formulae, and helps them develop unto their final forms. Rational and intuitive are mingled together in a creative act.
The formulae I speak of stem from the human form, unexpectedly modified. The traditional mother and child motive transforms into a knitted figure comprising "the big" and "the small". Sometimes even-sized bodies lead "double existence". Heads grow into huge masks, which seem to incarnate the memory of dead nature springing to life. Those pre-historic creatures, as yet ignorant of time, seem to be thrust out of the Earth itself. But there they are - true and real -binding together the past and present.
When bodies multiply and make kinds of ant-hills (the artist himself once called them this), they fall back to earth again, forming rocks and caves. Hollows in the bodies (the device, used by Henry Moor and Hans Arp) strengthen this impression. Not only do they let space into the forms. Cavelike, they also seem to connect those forms to the inscrutable underground world.
Khatchatrian's phantasmic world is univeral. It refers to the past, present and future, but it also remains "above time". Its roots go deep down but it is open to the whole world. It is not fettered by the everyday and obvious. It could have appeared wishfully invented and therefore frail, were it not for the natural power and intensity that the master had put into it. It is charged with the same organic energy that largely accounts for Khatchatrian's gift. His talent could be called energetic. A simple equation has become valid since Filonov: the impact of a work is equal to the energy put into it. Filonov achieved it through slow painstaking work, spending years on one canvas. Khatchatrian's energy bursts out furiously, at amaizing speed. And because of this dash from the original impulse to the finished work, the charge doubles.
A distinctive quality of Khatchatrian's talent is his tremendous inventiveness. He uses different techniques and different media. His reliefs, made of several layers of cardboard, with their complex interplay of line, shade and size are wonderfully harmonious. In these works the artist seems to set aside the mystery,
the enigma of his mythologized images and step to the foreground as the master of plastic par excellence, composing form as music. These reliefs might even stand comparison with his major works.
Overabundant forms that we are used to see in Khatchatrian's work - as if pouring out at the spectator from some Horn of Plenty - are balanced by the "minimalist" technique that he himself invented. Drawn on cardboard, those lines with pin-heads on top and small hooks at the bottom can be viewed as schematic figures. But their figurative past is not domineering. The lines are self-sufficient. Each follows its own track and the crossings are full of meaning.
In London the scope of Khatchatrian's artistic quest has expanded. He has arrived at new plastic possibilities, has found more creative freedom and has proved his right to compete with European classics. Khatchatrian started his artistic career in Erevan, continued it in Moscow and challenged his own talent and experience again - bringing it to comparison with yet another great culture. But for all his wish to be a "man of the world", he has remained an Armenian artist. Great neighbours didn't stifle the growth of his national talent. The Armenian tradition is rooted in the same super-historic antiquity which lies so close to his heart. Ignoring these national roots one can hardly understand his art.
ARCHIVE PREAMBLE (not part of the author's text)
This file is the English version of Dmitry Sarabianov's essay «Rudolf Khatchatrian in His Prime», published in catalogue Cat-196 «Rudolf Khatchatrian. Metamorphoses», Central House of Artists, Moscow, 1993, pp. 9–11.
PDF: 04_Каталоги_PDF/01_Персональные/196_Метаморфозы-ЦДХ.pdf. The catalogue is bilingual with parallel Russian and English columns on the same page. The Word file starts with duplicated Russian/English headings — this is an artefact of the family Word archive; the published catalogue has only the English heading on its EN column.
Russian original — see RKh-Txt-0006-Lng-RU.
——————————————————————————————
Հայերեն թարգմանությունն այս տեքստի համար չկա։