Игорь Шевелев
Кентавр Хачатрян
Художник как единство и борьба противоположностей
Когда смотришь на произведения Рудольфа Хачатряна, понимаешь, что человек прожил не одну жизнь. Более того, вспоминая свою давнюю любовь и восхищение его творчеством, понимаешь, что сам живешь не однажды. Просто между ранними, сверхклассическими портретами Хачатряна, которые не могли не влюбить в себя в глухие времена застоя, и нынешними нефигуративными объектами лежит, на дилетантский взгляд, пропасть времен.
Это только сейчас, разглядывая каталог, выпущенный к выставке, понимаешь, что своими коллажами, бронзами и зубчатыми объектами, похожими на паззлы, Рудольф Хачатрян едва ли не возвращается к своим сюрреалистическим и кубистическим штудиям 60-х. Сам художник насчитал тринадцать периодов, творческих шкур, которые сбросил с себя, изжив каждую до конца.
Юношеская «леонардовская» гениальность проросла портретами 70-80-х годов незабываемой теплоты и просветленности. Ну, да и время было не чета нынешнему. Работали и жили на вечность, поскольку ничего другого не оставалось. Творили нетленку, впереди был тупик. Тогда, в начале 70-х можно было спокойно потратить год жизни на устройство из заброшенного чердака на Чистых прудах с видом на Меншикову башню мастерской, в которой останешься навсегда.
Но вот странно. Как раньше художник ощущал себя диссидентом вне времени, делая классические портреты людей, пейзажа, башмака, дерева, печки, кастрюли, так и сейчас вновь ушел от признаний любви к себе прежнему в «кукиш общественному мнению», в «серийную музыку» однообразных форм и их ритма. Многие ли так смогут, - отбросить собственный образ в глазах других? Это поистине не только художественный, но этический жест мастера. Сразу вспомнишь, что и из художественной школы его выгнали через три месяца, и в школе он закончил только четыре класса, и собственный отец выгнал его в свое время из дома как «тунеядца».
Рудольф Хачатрян соткан из тех противоречий, которые и сами по себе уже выдают истинного художника. В Лондоне конца 80-х на выставке «Выдающиеся русские художники ХХ столетия» его портреты, пронизанные светом, произвели фурор. Тогда же он остался в столице Англии на пять лет. Здесь, видимо, и произошел переворот в сознании. Он понял, что время станковой живописи, двухмерного изображения, висящего на стене, ушло безвозвратно. Долгое время он просто не мог видеть человеческого лица.
«От плоскостного мышления, говорит он, я перешел к объемной многомерности». Его объекты, из которых по мнению ценителей «былого Хачатряна» непонятно зачем торчат руки и ноги, оскорбляя «хороший вкус», - суть не только соединение скульптуры, живописи и графики, но и времени, в котором они живут независимо от людей, будучи формулой человека.
Когда-то в 15 лет юный Хачатрян, слышавший лишь о Репине, потряс профессионалов внутренним сходством своих работ с творчеством Леонардо да Винчи. Ныне своим образцом он ставит самого Творца.
Художник цитирует апокрифическое Евангелие от Фомы: «Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю форму как внешнюю сторону и внешнюю сторону как внутреннюю и верхнюю сторону как нижнюю… когда вы сделаете глаз вместо глаза, и руку вместо руки, и ногу вместо ноги, образ вместо образа, - тогда вы войдете в царствие Божие».
Близкие люди отмечают, что каждый новый период в творчестве Рудольфа Хачатряна начинается с автопортретов. Нынешние многомерные объемы, создаваемые им, это тоже автопортрет. Это та дыра во внешнем бытии, за которым художник улавливает и передает пульсирующую суть человека. Это зеркальное отображение живого существа, выламывающегося из застывших форм.
Признанный мастер, имевший выгодные заказы, международный успех, уходит в то, что воспринимается окружающими как творческий каприз и неудача. Хачатрян осознает это, вопрошая: «Может быть, мы с вами все-таки поймем друг друга? Может быть, вы хотя бы проникнетесь доверием к художнику, которого любили? Ведь я оплатил эту «неудачу», как вы это определяете, все творческой жизнью. Почему вы так уверены, что правы?»
Спорность нынешнего периода творчества Рудольфа Хачатряна не мешает проведению его огромных выставок в столице. Пару лет назад она была в залах Академии художеств. До этого в Доме художника на Крымской, в Третьяковке. Теперь открылась в Музее современного искусства.
К выставке вышел прекрасный каталог, дополненный CD-rom’ом, на котором сам художник представляет свои многомерные объекты и полувековой творческий путь. Но опять же, когда видишь старые работы Хачатряна, сердце замирает. Это ведь были не портреты людей, вещей и пейзажей, а сама любовь, свет и суть.
Но художнику не прикажешь, да и не надо. На то он и художник, чтобы идти вперед путем, который станет понятен, только когда время сдвинет нас ему вровень. Он работает ведь в XXI веке, в отличие от нас, большинства.
Выставка Рудольфа Хачатряна «Многомерный объект» в Московском музее современного искусства продлится до 8 ноября.
АРХИВНАЯ ПРЕАМБУЛА (не часть авторского текста)
Этот файл — выверенная Word-расшифровка статьи Игоря Шевелёва «Кентавр Хачатрян», написанной к выставке «Многомерный объект» в Московском музее современного искусства (ММСИ), осень 2004.
Опубликована в журнале «Новое время», 2004, №43, стр. 39 — Pub-Legacy 236 (PDF в архиве: 03_Издания/PDF_публикаций/236_pub.pdf).
В Word подзаголовок «Художник как единство и борьба противоположностей»; в журнале подзаголовок «13 шкур, которые он сбросил». Содержание статьи совпадает. OCR-опечаток в Word не обнаружено.
——————————————————————————————
Centaur Khachatryan
The Artist as the Unity and Struggle of Opposites
Translator’s/archive note. This is an English working translation of Igor Shevelev’s Russian text “Кентавр Хачатрян. Художник как единство и борьба противоположностей”. The translation preserves the journalistic tone and metaphorical language of the original while smoothing Russian idioms for an English-language reader. Names and terms should be checked against the archive’s final transliteration glossary before publication.
When one looks at Rudolf Khachatryan’s works, one understands that this was a man who lived more than one life. Moreover, remembering one’s own long-standing love for and admiration of his art, one realizes that one too has lived more than once. For, to the amateur eye, there is an abyss of time between Khachatryan’s early, hyper-classical portraits — which could not fail to make one fall in love with them in the stagnant years — and his present-day non-figurative objects.
Only now, looking through the catalogue published for the exhibition, does one understand that with his collages, bronzes and jagged, puzzle-like objects Rudolf Khachatryan is almost returning to his surrealist and cubist studies of the 1960s. The artist himself has counted thirteen periods, thirteen creative skins that he shed after living each one through to the end.
His youthful “Leonardesque” genius grew into the portraits of the 1970s and 1980s — works of unforgettable warmth and illumination. And the times, too, were quite unlike today. People worked and lived for eternity because there was nothing else to live for. They created imperishable things, while ahead lay a dead end. Back then, in the early 1970s, one could calmly spend a year of one’s life turning an abandoned attic on Chistye Prudy, with a view of the Menshikov Tower, into a studio in which one would remain forever.
And yet this is strange. Just as earlier the artist felt himself to be a dissident outside time while making classical portraits of people, landscapes, a shoe, a tree, a stove, a saucepan, so now he has once again turned away from declarations of love for his former self and moved into a “fig in the face of public opinion,” into the “serial music” of uniform forms and their rhythm. How many people could do this — cast aside their own image in the eyes of others? This is truly not only an artistic gesture, but an ethical gesture of a master. One immediately remembers that he was expelled from art school after three months, that he completed only four grades at school, and that his own father once threw him out of the house as a “parasite.”
Rudolf Khachatryan is woven from contradictions which, in themselves, already reveal the true artist. In London in the late 1980s, at the exhibition “Outstanding Russian Artists of the Twentieth Century,” his portraits, permeated with light, created a sensation. At that time he stayed in the British capital for five years. It was there, apparently, that the revolution in his consciousness took place. He understood that the age of easel painting, of the two-dimensional image hanging on the wall, had gone irrevocably. For a long time he simply could not bear to see a human face.
“From planar thinking,” he says, “I moved toward volumetric multidimensionality.” His objects — from which, in the opinion of admirers of the “former Khachatryan,” arms and legs protrude for no clear reason, offending “good taste” — are, in essence, not only a fusion of sculpture, painting and graphics, but also of time, in which they live independently of people, as a formula of man.
Once, at the age of fifteen, the young Khachatryan, who had only heard of Repin, astonished professionals by the inner affinity of his works with those of Leonardo da Vinci. Today he takes the Creator himself as his model.
The artist quotes the apocryphal Gospel of Thomas: “When you make the two one, and when you make the inner form like the outer side and the outer side like the inner, and the upper side like the lower… when you make an eye in place of an eye, and a hand in place of a hand, and a foot in place of a foot, an image in place of an image, then you will enter the Kingdom of God.”
Those close to him note that every new period in Rudolf Khachatryan’s work begins with self-portraits. The multidimensional volumes he is creating now are also a self-portrait. They are the hole in external being through which the artist catches and conveys the pulsating essence of man. They are the mirror image of a living creature breaking out of frozen forms.
A recognized master, who had profitable commissions and international success, moves into what those around him perceive as a creative whim and a failure. Khachatryan understands this, asking: “Perhaps, after all, you and I will come to understand one another? Perhaps you will at least place some trust in the artist whom you loved? After all, I paid for this ‘failure,’ as you define it, with my entire creative life. Why are you so sure that you are right?”
The controversial nature of Rudolf Khachatryan’s current period does not prevent his major exhibitions from being held in the capital. A couple of years ago one was held in the halls of the Academy of Arts. Before that, there had been exhibitions at the Central House of Artists on Krymsky Val and at the Tretyakov Gallery. Now one has opened at the Museum of Modern Art.
A beautiful catalogue has been published for the exhibition, supplemented by a CD-ROM on which the artist himself presents his multidimensional objects and his half-century creative path. And yet, once again, when one sees Khachatryan’s old works, the heart skips a beat. For these were not portraits of people, things and landscapes, but love itself, light itself, essence itself.
But one cannot command an artist — nor should one. That is what makes him an artist: he must move forward along a path that will become clear only when time shifts us into alignment with him. He is, after all, working in the twenty-first century, unlike most of us.
Rudolf Khachatryan’s exhibition “Multidimensional Object” at the Moscow Museum of Modern Art will run until 8 November.
Հայերեն թարգմանությունն այս տեքստի համար չկա։